- Что это они? - спросил Шагин.

Никто не понимал, что там происходит. Осветительные ракеты не поднимались. Во тьме горели прямоугольники окон. Солдаты ждали, что скажет начальство. Может, готовят наступление.

Шагин оторвался от бинокля.

- Нет, это на иллюминацию похоже. Что они - спятили?

- Да ведь Рождество Христово! - произнес какой-то знакомый голос.

Шагин удивился не тому, что не догадался, а тому, что немцы помнили и справляли этот праздник.

- Ишь ты, пируют, - сказал он.- Не боятся.

- А чего бояться, - раздался в темноте тот же голос.

Шагин всмотрелся, это был Чиколев, недавно назначенный взводным.

- Думаете, они не знают, что нам запрещено стрелять по дворцу, сказал ротный. - Прекрасно знают.

Теперь Шагин без бинокля словно увидел освещенные этажи и сквозь окна Большой двухсветный зал, простор паркета, казалось, видел и украшенную елку, такую же большую и нарядную, как во Дворце пионеров, а вокруг нее немецких офицеров в мундирах, в начищенных сапогах.

- У вас есть что выпить? - спросил Шагин.

Они спустились в землянку взводного. Чиколев налил по стакану водки.

- Рождество, - сказал Аркадьев - Что оно означает?

- Ну ты хорош, - отозвался Шагин. - Христос родился!

Они чокнулись. Шагин закусил холодной картошкой, обмакнув ее в соль.

Больше ничего у Чиколева не было.

- С фрицами заодно отмечаем, - сказал Аркадьев. - Только без жареного гуся. Я же говорил Осадчему, взорвать дворец надо было к такой-то матери.

- Комфортно воюют, - сказал Шагин.

- Помните кофе? - спросил Чиколев.

На прошлой неделе, когда после боя они заняли немецкие ячейки боевого охранения, так досаждавшие им, Чиколев нашел там термос с горячим кофе. Шагин не мог забыть вкуса этой горячей сладкой смеси кофе и молока. И аромата.

- Соедини меня с Васюковым, - приказал Шагин.

Водка согрела его, поднялась в голову, и он заговорил с начальником артиллерии напористо, не слушая возражений, тем медленным хриплым голосом, который перекрывал любой шум.