- Как же так, Митюков... Что же ты наделал, Митюков. Ты же хорошо воевал...

Наверху истошно завыло, все бросились на землю, один Шагин остался стоять с поднятым наганом. Тяжелая мина разорвалась между деревьев. Посыпалась листва. Политрук остался лежать. Шагин взял его под мышки.Чиколев и Митюков взяли за ноги и понесли в вестибюль. Там какая-то растрепанная девица в синем халате теребила Аркадьева, дергала его за портупею, он указал на Шагина, девица метнулась к нему.

- Умоляю вас, пойдемте, товарищ командир!

Она тащила его за собою с такой отчаянностью, что он пошел. У дверей в зал стоял, перегородив вход, старичок. Младший лейтенант Осадчий оттаскивал его за отвороты чесучового белого пиджачка, толпились бойцы, это были саперы. Они матерились. Девица бросилась к Осадчему, оттолкнула его. Встала рядом со старичком, прижалась к высоким красного дерева дверям. Шагин спросил, в чем дело. Его никто не слушал или не слышал. Он поднял руку, увидел в ней наган выстрелил в потолок. Осадчий доложил, что старик не пускает бойцов. Надо через залы подтаскивать мины.

- Бережет. Немцев ждет! Целеньким хочет фашисту сдать. Холуй гитлеровский? Вы слыхали, что они говорят?

- Что? - спросил Шагин. Бойцы расступились. Шагин подошел к двери. Осадчий толкнул старичка:

- Давай-давай, повтори.

- И повторю! - закричал старичок. Глаза его горели решимостью. - Не пущу!

Он прижался всем телом к дверям, еще шире раскинул руки.

- Не дам! Взорвать дворец! Это не военный объект! Не имеете права.

- Нет, нет, ты повтори, для кого бережешь! - угрожающе сказал Осадчий.

- Да немцы культурные люди, они, я надеюсь, не позволят себе...

- Слыхал? Фашисты культурные! Они книги жгли. На немцев надеется, сучий потрох!

Осадчий что-то скомандовал, саперы оторвали старика от дверей, высадили их с треском, и перед ними распахнулся зал, освещенный сиянием догорающего заката.