Но толстяк не клюнул:

-- Ваш, наш... Давай-ка, шлепай впереди меня. Сейчас ляжешь спать -- я покажу где, -- а то завтра дел много.

Весь диалог шел на бабилосе, Гек верно угадал земляка, но последняя фраза прозвучала на английском. И ни разу больше не слышал Гек от своего нового хозяина ни единого слова на родном языке.

Так Гек оказался в положении рабочей скотинки на подпольной фабрике по очистке и переработке опиума в героин. И не ведал он, что здесь суждено ему было проработать, просуществовать два долгих месяца. Что ж, и это жизнь... Но по представлениям Гека она была немногим лучше смерти.

"Что же случилось, ну что?" -- эта мысль беспрестанно мучила его, и она же, внушая слепую надежду, удерживала от безрассудных поступков. Он прикинул, что мог бы, пожалуй, застать врасплох и заделать толстого, но слишком много риска, да и зачем?

"Ведь если меня до сих пор не тронули, значит, я им зачем-то нужен? Может, чертов Дудя испытывает меня таким образом? Хотя на фига ему это?"

Но чутье говорило Геку, что испытания тут ни при чем; и мало-помалу окончательно окрепло понимание, что хорошего ждать не стоит.

В ту ночь толстяк проводил его через погреб в подвал, где ему была отведена свободная койка. Две другие уже оказались заняты: как выяснилось потом, коллегами по его новой профессии. Эти двое говорили крайне мало, только между собой и только по-английски. На Гека реагировали лишь во время работы или по необходимости, например, когда требовалось подождать, пока освободится унитаз или душ. Попытки завязать с ними контакт не дали результатов: "да", "нет", "отвяжись" -- в лучшем случае, а то и вовсе не отвечали.

Все они: два этих друга, Гек и сам толстяк -- вели простую, размеренную жизнь. Утром, после завтрака и сигарет, они переходили в другой подвал, причем переходили подземным же коридором, узким и от сырости скользким. А потом до вечера, не считая перерыва на обед, занимались сортировкой, очисткой и упаковкой товара. Работали в респираторах, каждый раз новых. Так и шло: день да ночь -- сутки прочь. Впрочем, им никто не говорил, где ночь и где день, какой день недели какого месяца. Каждое "утро" их будило звяканье ключей: открывалась дверь подземного коридора. Хозяин вкатывал тележку с завтраком и сипел: