Он уже чувствовал свое одиночество и голод. Он ведь так и не доел свой мятник. Вот и ложка в руке осталась ложку он оставил в кустах, а сам босиком, в трусах и майке поплелся через луг в сторону Второго Маленького порядочка. Там, на его окраине росла старая дикая груша (дуля, как ее звали местные). Плодов на ней было много, но были они кислые и терпкие даже осенью, а было еще лето. "Голодному и такие будут вкусны," - подумал беглец и набрал в майку штук десять диких и неспелых плодов. Потом и их спрятал, как ложку, так как ходить с ними за пазухой было неудобно. Мальчишка ходил по лугу, ходил вдоль берега реки, пока ноги сами не понесли его за Нахаловку, где на колхозном току работал его дед.

На току работа кипела. К двум большим горам зерна то и дело подъезжали машины с грузом и отъезжали уже пустые. Множество женщин перелопачивали на открытой площадке рожь. Неподалеку от тока, на краю начинающегося поля стояли скирды соломы, а чуть в стороне от них тарахтела веялка. Там провевали вику или чечевику, а может быть и горох. В риге под навесом было прохладней. И там все забито зерном. Оттуда его грузили в кузова машин и через весы везли в город - сдавать урожай государству. Через каждые полчаса отправлялась новая машина. Дед был весь в хлопотах. Он, увидев внука, обрадовался, махнул ему рукой, затем угостил яблоком... Колька лазал по зерну, зарывался в него с головой, зерно набивалось в рот и уши, застревало в трусах и майке... Выпачкался, как поросенок. А тут дед подошел, предложил ему приехать в город на машине, но когда он увидел, какой он грязный, передумал. А в город поехать хотелось. Колька мигом выскочил из-под навеса, снял майку, а затем и трусы, поочередно выбил их об угол риги, затем телешом (то есть, голым) пробежал несколько метров до пожарного водоема, где вымыл голову, ноги, руки и туловище по пояс. Через минуту он предстал перед дедом пай-мальчиком. Дед взял его с собой!..

По пути к машине дедушка поинтересовался у внука, что его привело на ток. Внук ответил что-то неопределенное. Он, вообще-то, никогда не врал, но сейчас говорить правду, по его мнению, было несвоевременно, и он решил отложить исповедь до города.