Ох и обрабатывала же ее Сегина своей клюкой, не давая выскочить в окно. Мужиков она предварительно выпроводила, а дверь закрыла на ключ. Долго ходила Ольга с синяками, но жаловаться не пошла. Митю она больше не задевала; если даже он, придя с работы, садился за свой пустой стол и с тоской глядел на выпивку и закуску Литвинихина стола, и кто-то из мужиков, заметив эту тоску, предлагал поднести ему грамм пятьдесят, Ольга не разрешала. С Сегиной шутки плохи.

Позднее, когда у Анны определили опухоль (хотя и говорили, что не злокачественная, но она знала - рак) она стала выпроваживать Митю в его родное белорусское село, где жили, и жили неплохо, его еще не совсем старые родители. Они вообще давно звали его к себе. Он не соглашался. Пришлось Анне дать ему денег на дорогу и приказать, чтобы он не возвращался. Поплакал Митя и пошел себе в своей неразлучной шинели широким размеренным шагом по направлению к городу. Но утром снова появился на Даче Долгорукова. Дело в том, что билеты сразу было не достать. Пропустил два поезда. А на тертий... Свободные места были, но он покупал пирожки и чай... Короче, денег на билет не хватило, и он вернулся. На второй раз подруга снабдила его сухим пайком, дала лишнюю десятку на всякий случай, и Митя уехал.

Рядом с Сегиной жили Чернявские-Ковалевы, а между их и Колькиной комнатами жил странный мужик по фамилии Антипенко. Он ни с кем не встречался. Из комнаты выходил редко. Хобби постоянно играл на гитаре романсы и вполголоса напевал. Говорил он как-то не как другие. Например, не "устал", а "организм требует отдыха", не "есть хочется", а "апптетит громадный". Гитара его была украшена, как девочка в приличной семье, большим белым бантом. Он жил в секции недолго, и его комнату заняли молодожены Иван да Лида Титовы. Он - толковый слесарь и вообще мужик с головой и руками.