В округе еще такого не бывало. Но его сельчане не осудили. Похищенная красавица сама была влюблена в своего похитителя, которому родила четырех сыновей. У Ивана Семеновича было три странности. Первая - он никогда не ругался матерно, в любых ситуациях. Вторая проявлялась, когда он был в подпитии: разбрасывал монеты, идя по улице, а бабы собирали их, отыскивая в дорожной пыли. И третья - любил рассказывать, как живут японцы в Китае и Маньчжурии, где ему довелось побывать. По любому случаю, сравнивая что-нибудь с тамошним, он говорил: "А вот, японцы..." Так его и прозвали - Японец. Прозвище перешло на детей, причем, о семьях двух младших говорили как о японцевых, а на семьи старших, что на Маленьком порядочке, это прозвище не распространялось.

Николай-внук дедовых братьев и их жен звал не дедушками и бабушками, а дядями и тетями, а их детей, естественно, просто по имени, так как младшие из них были ему ровесники либо были моложе его. А они своих старших братьев и сестер иначе, как Колька, Тонька, Валька не называли. Все правильно: Николай младший был старшим внуком старшего брата.

У его бабушки Вари было две сестры. Младшая Наталья жила в другом, далеком от Юсово селе - Тупках. Муж ее Гаврила пропал без вести на войне. А семья была большая. А старшая бабушкина сестра Мотя жила в городе на рыночной площади, в комнате с теткой преклонного возраста и ее семьей. Ее муж был городовым и куда-то сбежал во время революции. Больше замуж она не выходила. Она навещала сестрицу в Юсово довольно часто. На Маленьком порядочке ее знали все. И все: большие и малые звали бабой Мотей.

Она всегда приносила какой-нибудь гостинец: кусок черствого хлебушка или сахара, сбереженного для Кольки, а потом для него и его сестренки Юли, белокурой девчушки, ставшей ее любимицей. "От лисички," - говорила она. Очень вкусны были "лисичкины" гостинцы. Особенно в то голодное послевоенное время. Николай и сейчас помнит, как за ним, пятилетним карапузом, через весь луг бежал мужик, стремясь поймать его. Но не догнал: голодный изможденный старик бегал хуже пятилетнего ребенка. Он даже заплакал от досады. Этой же весной он умер от голода. А Кольке позднее рассказывали, как этот самый мужик, еще во время войны, года за три до своей кончины, сидя у них в избе, жадными глазами неотрывно смотрел на него, двухгодовалого поросеночка, спавшего в детской качалке. И даже сказал: