Был серый - финляндский - поозер-ный - денек. Жолтой, как хинная корка зарей, пришол он и чинною коркой ушол. Вечером китаец один лежал в уцелевшей комнатке внизу, на плите, прикрытый прокисшим одеялом, - в каморке пахло, как некогда пахнуло в лессе. Китаец лежал с открытыми глазами, с остекляневшим взором, корчась в онанизме. - Что думал китаец, кто знает? - И в притихшей белой ночи, где-то в соседнем, Можайском, переулке пиликала и пиликала гармоника, и женский голос пел:

Когда бы имел златые горы

И реки, полные вина . . .

Все-б отдал за любовь, за взоры . ..

.. . А если бы в тот вечер, - циркулем на треть земного шара - на треть земного шара шагнул на восток, через Туркестан, Алатау, Гоби, - то там, в Китае, в Пекине, (- Иван Иванович Иванов был братом!) - в Пекине, Китае . . .

Белогвардеец, дворянин, офицер императорской армии, эмигрант Петр Иванович Иванов проходил воротами Гэ-тэ-мен, - в подземельи ворот, там, где ходят люди, было темно и сыро, - Петр Иванович свернул налево. По широким квадратам каменных плит, под высокими стенами древних укреплений у рва, наполненного зеленой водой, а потом по каменному мосту через канал, он пришол до Западных ворот Танг-пьен-мэн, там, по покатому склону дерновой тропинкой он поднялся на стену, на бастионы, в тишину и безлюдье над городом. - Какое странное зрелище для глаз европейца! - ведь европеец привык к квадратным громадам серых зданий, скованных квадратами проспектов. Солнце с темного и голубого неба, светя лучами, отбрасывало лиловые резкие тени от рвов, бастионов, от бананов, сверкало резко в лакированных черепицах крыш и рябило жолто-золо-тистым, ярко-голубым, красным, причудливым костром пагод, храмов, киосков, башен, спиралей портиков, срезанных там вдалеке мрачной, бурою линией стен и зеленой мутью канала: - там деловая толпа - люди - китайский город - купцов, продавцов, плебеев и нищих - гул толпы, крики мулов и ослов.