Он много знал, но авторитеты на него не имели ни малейшего влияния, это всего более оскорбляло хорошо учившегося лекаря, который ссылался как на окончательный суд на Кювье или на Гумбольдта.

- Да отчего мне, - возражал Евгений Николаевич, - так думать, как Гумбольдт. Он умный человек, много ездил, интересно знать, что он видел и что он думает, но меня-то это не обязывает думать, как он. Гумбольдт носит синий фрак - что же, и мне носить синий фрак? Вот небось Моисею так вы не верите.

- Знаете ли, - говорил глубоко уязвленный доктор, обращая речь ко мне, - что Евгений Николаевич не видит разницы между религией и наукой что скажете?

- Разницы нет, - прибавил тот утвердительно, - разве то, что они одно и то же говорят на двук наречиях.

- Да еще то, что одна основана на чудесах, а другая на уме, одна требует веры, а другая знания.

- Ну чудеса-то там и тут, все равно, только что религия идет от них, а наука к ним приходит. Религия так уж откровенно и говорит, что умом не поймешь, а есть, говорит, другой ум, поумнее, тот, мол, сказывал вот так и так. А наука обманывает, воображая, что понимает как... а в сущности, и та и другая доказывают одно, что человек не способен знать всего, а так кое-что таки понимает; в этом сознаться не хочется, ну, но слабости человеческой, люди и верят, одни Моисею, другие Кювье; какая поверка тут? Один рассказывает, как бог создавал зверей и траву, а другой - как их создавала жизненная сила. Противуположноеть не между знанием и откровением в самом деле, а между сомнением и принятием на веру.

- Да на что же мне принимать на веру какие-нибудь патологические истины, когда я их умом вывожу из законов организма?