Татьяна Васильевна работала как мужчина, а боролась с бытом - как женщина. Трудно сказать, где было труднее, - пожалуй, все-таки быт. Свою научную работу она любила без размышлений, без деклараций - просто любила. Обтертая лямка. Не так уж часты были великолепные минуты успеха, когда догадка о том "почему так" внезапно и чудесно осветит темную путаницу фактов. Гораздо больше она знала терпеливые научные будни, самые прозаические из будней, когда ничто не блещет, все - прилежание, а внутри потихоньку, как вода подо льдом, бормочет и трудится мысль. Время было нарасхват - лекции, статьи, конференции, лаборатория. Лаборатория важнее всего - свое детище. Так и жила. Чего-то, говорят, достигла. Дети выросли как-то между делом - хорошие дети... А вот квартиру не вылизывала, нет. Делала только самое необходимое, чтобы не зарасти грязью. Впрочем, всегда хотелось, чтобы было все как у людей. Тоска по благообразию. В иной воскресный день Татьяна Васильевна, в лабораторной спецовке, с ведром и тряпкой, чувствуя себя воительницей, принималась за уборку. В такие дни дети говорили: "Воскресная мать - кошмар, скорей бы понедельник". И она сама больше любила понедельник. А главное, все было ни к чему. Уборка стоила огромных трудов, но ее следы исчезали слишком быстро. Через два-три дня снова откуда-то выползали полчища книг, предметов одежды, радиодеталей - и расселялись в квартире по-своему. Мебель была старая, когда-то хорошая, но теперь она пришла в упадок. Толя называл эту мебель "блеск и нищета куртизанок".