Рано утром, когда туман медленно отступал в низинки и пря-тался за низкорослыми елками на опушке, через поле медленно шел человек, сильно прихрамывая и потому не сворачивая, чтобы обойти лужи. Его кирзовые сапоги были заляпаны грязью до самого верха, ар-мейская телогрейка застегнута на все пуговицы и на лоб надвинута бы-валая тоже армейская ушанка. В руке идущего болталась грязная авоська, в которой лежало что-то завернутое в газету, торчала головка бутылки, и выпирали углы тоже завернутой в газету буханки -- явно хар-чишки, которые раздобыл, наверное, на станции. Человек шел нетороп-ливо, не глядя под ноги и не поворачивая головы. Бог его знает, куда и зачем. Картина эта была настолько обычна, что не могла вызвать ни у кого подозрения...
он добрел до опушки, свернул по дороге вдоль леса, а когда достиг переложенных туманом, как ватой в ящике новогодних игрушек, елочек, вдруг резко взял влево между ними. Слегка качну-лось несколько веток, роняя капли, и человек исчез. Он и тут шел уве-ренно и не оглядываясь, чуть отведя назад руку с авоськой, чтобы не задевать ею ветки по сторонам. Через полчаса он остановился, снял шапку, вытер ладонью пот со лба и тихонько по особому свистнул -- ни-кто не отозвался, тогда он свистнул чуть громче и замер, прислушива-ясь. Его натренированное ухо уловило слабый треск веток, он усмех-нулся и пошел навстречу звуку, через несколько шагов снова остано-вился, и в этот момент к ногам его бросилась огромная лохматая со-бака и, слабо поскуливая и изогнув кольцом свое тело, затопталась смешно вокруг, сильно колотя хвостом по голенищам его сапог, отчего раздались редкие глухие хлопки.