- Ты это... того... не шуми! Отшумелся. Десять лет куролесил-царствовал. Наболтал с три короба, всю крестьянскую жизнь скособочил. Будя!

- Паспорта выдал, крепостное право похерил! - с обидой выкрикнул Хрущев. Председатель со товарищи развернулись и в тягостном молчании пошли прочь.

Теперь он, вспомнив эту встречу, заплакал. Слезы текли по щекам, падали на белый гриб и подосиновик, которые он держал в руке, на одну из ножек складного стульчика-трости, прогнувшегося под ним, на ботинок. Последнее время слезы легко появлялись на его глазах, если ему казалось, что его обижают, им пренебрегают, его былые заслуги умаляют или отрицают вовсе. Где-то поблизости прошуршали шаги охранника и Хрущев поспешно отер глаза и щеки тыльной стороной ладони.

"Если бы в музее выставили плачущего большевика..."

Последние полвека жизни перед выходом ("вытолком" !) на пенсию он практически не читал ни стихов, ни прозы. Не было ни времени, ни - по правде говоря - особой охоты. Однако память оставалась цепкой и несколько образных и крылатых цитат, как это хрестоматийное четверостишие пролетарского горлана-главаря, он помнил. Особенно же помнил те, которые хоть раз произносились (и всегда к месту и с особым значением) Хозяином, во время ночных царственных застолий.

Слезы... Когда, собственно, он плакал в своей взрослой жизни? Когда он потерял сына от первой жены, своего любимца, своего Леньку. Когда умерла сестра. И, конечно, когда ударила по государству кончина Сталина. На все остальные поводы не хватало ни времени, ни слез. Хм... попробовал бы он не оплакивать навзрыд кончину генералиссимуса! Тут же в инквизиционные реестры бериевских холуев попал бы.

Что стар, что млад. И в детстве быстрые слезы, и сейчас. Только тогда они вызывались царапинами и ссадинами на коленках и щеках, полученными в мальчишечьих беззлобных драках, и тут же забывались.