В задней маленькой комнате секретарша Аленька и Аглая накрывали зеленое сукно канцелярского стола бежевой скатеркой, ставили тарелки с бутербродами - сыр, ветчина, икра, бутылки боржоми, граненые стаканы в подстаканниках с трафаретной советской символикой - серп и молот, герб, "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" На табурете в углу весело шумел электрический самовар. Никита, улыбаясь, похлопывал его блестящие бока, приговаривал: "Наши умельцы и блоху подкуют, и новую энергию в старые мехи вдохнут".

- Плюс электрификация... - поддержал его Сергей, вынимая из коричневого, видавшего виды портфеля бутылку "Московской" и ловким ударом ладони вышибая залитую сургучом пробку. Разлил водку по стаканам, поднял свой, спросил Хрущева:

- За что или за кого?

- Верно мыслишь, - Никита пытливо оглядел Сергея и Ивана, подошел к репродуктору, прислушался к голосу диктора. Тот вел репортаж из подмосковного колхоза. - За вождя, Хозяина, Отца!

Все трое энергично сдвинули подстаканники, раздался резкий металлический щелчок. Выпили. Никита проглотил свои сто грамм единым махом, Сергей - в два глотка, Иван привычно цедил, удержав дыхание. Принимаясь за бутерброды, Сергей незаметно толкнул Ивана легонько локтем. Тот понимающе усмехнулся. Вождь - да, Хозяин - да, а вот Отец - это было нечто новенькое.

- Вчера мы были во Мхат'е, - Никита отер рот рукавом пиджака, уселся верхом на стуле, положил подбородок на спинку. Вскочил, забегал по комнате. - Иосиф Виссарионович смотрел эту белогвардейскую стряпню - "Дни Турбиных" - в девятый раз! Никак не могу взять в толк - почему? Ну почему?! И ты, Сергей, и ты, Иван, и я - мы же знаем, что творила в Киеве белая сволочь. Пытали, жгли, сдирали живьем кожу, расстреливали, вешали, четвертовали. А этот недобиток Булгаков разводит вокруг их офицерья розовые сопли. Они и добренькие, и патриоты, и гуманисты. И главное - они, вешатели и палачи, вдруг прозревают и становятся чуть ли не на наши позиции.