- Прислал мне текст своей работы о революционной борьбе коммунистов Кавказа. В основе все правильно. Даже слишком правильно. Это и вызывает настороженность. Не помню уж кто, но очень верно сказал: "Здорово хорошо тоже нехорошо". А главное - очень Сталина хвалит. Во-первых, это мне не нравится. И, во-вторых, это мне не нужно. Впрочем, к нашей встрече это не относится.

Он неспешно пересек весь огромный кабинет и, положив папку и трубку на конференц-стол, протянул руку Хрущеву:

- А пригласил я вас, чтобы сказать вам вот что. Поздравляю с чрезвычайно важным назначением. Столица. Москва - и сердце, и мозг страны. Надеюсь, партия надеется на вас, Микита.

Так он назвал Хрущева впервые, и у Хрущева на глазах выступили слезы. При каждой встрече со Сталиным Хрущева охватывало трепетное, сладостное, никогда ему ранее неведомое чувство. В нем были и сыновняя любовь, и бесконечная преданность, и безоглядное обожание - за простоту, мудрость, аскетизм и осознанную, бескомпромиссную верность Идее. Тело охватывала дрожь, сменявшаяся истомой. И он готов был идти за вождем и на пир, и на плаху, и отдать саму жизнь за великого мессию коммунизма.

Никита быстро наклонился, стал целовать сталинскую руку.

- Товарищ Сталин, товарищ Сталин... - всхлипывал он при этом, замирая от счастья.

- Что вы это? Глупость какая! - Сталин вырвал свою руку, взял папку и трубку и направился к своему письменному столу, который был расположен в дальнем углу кабинета у окна. Закурил, и весь кабинет постепенно наполнился сладким ароматом "Герцеговины Флоры".

- Подходите, садитесь, - он указал Хрущеву, который стоял ни жив, ни мертв у двери, на кресло у своего письменного стола, а сам сел в кресло напротив. - Что это у вас за бумаги, свернутые в трубку?

Никита мелкими шажками, бочком подошел к Сталину, но продолжал стоять.

- Садитесь, - увещевательно-отеческим тоном повторил он. - Я вас слушаю.