Длинным темным коридором, сплошь заставленным шкапами с блестящими, шитыми золотом и серебром, театральными костюмами детей, Лиза прошла за руку с Павлом Ивановичем и его бутузиком-сыном в большую, светлую комнату, где около полутора десятка детей — мальчиков и девочек—сидели вокруг длинного стола, шепотом читая что-то про себя по толстым тетрадкам, положенным перед каждым из них.

Худая, высокая дама в синих очках и теплой шали сидела в конце стола и вязала шарф из красной шерсти.

— Вот и моя маленькая труппа, — сказал, входя в комнату, директор, обращаясь к Лизе, — поздоровайся с твоей новою начальницею, Анною Петровною Сатиной, и обойди всех твоих будущих товарищей и подруг. Они будут рады подружиться с тобою.

Лиза немедленно исполнила его желание, подошла к даме в очках и присела перед нею, как учила ее мама.

— Здравствуй, девочка, — произнесла дама, не переставая вязать и оглядывая стоящую перед нею Лизу поверх синих очков быстрым и проницательным взглядом. — Да какая ты худенькая, однако… Что с тобою? Она, должно быть, больна, Навел. Зачем же ты привел больную девочку? — строго спросила директорша, обращаясь к мужу.

— О, что ты, Анюта, — поторопился тот успокоить жену, — девочка и не думает быть больною. Просто она исхудала в хлопотах во время болезни её матери.

— Ну, если она не больна, — тем лучше для неё, потому что больных нам не нужно, — сказала г-жа Сатина. — Только, зачем же ты плачешь, девочка? — обратилась она снова к Лизе, у которой, действительно, при напоминании о матери, навернулись на глаза непрошенные слезы. — Плакать нечего! Если тебе тяжело с нами, ты можешь уходить, откуда пришла.