Поэтому говорить можно либо о самом общем и главном, либо о пустяках. Главное заключается в том, что эмиграция - величайшее несчастье моей жизни, и в тоже время - единственный реальный выход, единственная возможность заниматься выбранным делом. При этом я до сих пор вижу во сне Щербаков переулок в Ленинграде или подвальный магазин на улице Рабчинского. От крайних форм депрессии меня предохраняет уверенность в том, что рано или поздно я вернусь домой, либо в качестве живого человека, либо в качестве живого писателя. Без этой уверенности я бы просто сошел с ума.

* * *

Пишу - еще реже, и не потому, что ленюсь, а потому, что ничего невозможно описать и объяснить. Еще раз повторяю: мы живем не в другой стране, и не в другой системе, а на другой планете, все понятия здесь наполнены другим содержанием, сама психология жизни - другая.

Все-таки попробую очень коротко и неуклюже рассказать про наше существование. Оно довольно четко делится на два сектора: творческий и социальный. В творческом плане все более или менее хорошо, даже лучше, чем я мог надеяться. Во-первых, и я, и Лена /жена писателя - прим./ работаем дома, занимаемся только бумажной работой, мы - селф имплойд /самонаниматели/, у Лены наборная машина, величиной с баян, я пишу 40% для радио и 60% для души. Все это означает, что мы выезжаем из пригорода в Манхаттен в среднем - раз в неделю, для Нью-Йорка с его бандитизмом - это огромное преимущество. У меня вышло 7 книжек по-русски, скоро выйдут еще две, правда, все они довольно тонкие, по 120 - 150 страниц. Две книги вышло по-английски в Америке, одна в Лондоне, а также по одной - в Швеции, в Дании, в Норвегии, в Финляндии, ждем контрактов из Франции и Италии. Рецензии все без исключения положительные /хотя здесь очень даже принято обругать человека последними словами/, отношения с газетами и агентствами хорошие и т.д. В общем, есть какая-то второсортная известность продвинувшегося восточно-европейца, что-то вроде медведя, научившегося ездить на самокате.