Мать тихо произнесла:

- Не руки же мне на себя наложить. Нету смерти-то, не вымолю.

И Настя отрезвела от ее глухих, виноватых слов, опустилась на лавку, шершавой, жесткой ладонью провела ото лба к подбородку, сдирая с лица кошмарную одурь.

- Раньше, слышь, приемные дома для стариков были... Есть ли теперь-то?

Настя терла лицо:

- Чтой-то со мной?.. Дичаю...

- Разве не вижу я, что век твой заедаю.

- Молчи! Молчи! Забудь! С ума схожу!..

- У меня, глядючи-то, кровью по тебе сердце обливается.

- Ох, прости ты меня, непутевую. Молчи! Нянчить тебя буду, лечить буду! Да и как мне без тебя? Без тебя одна-то совсем с ума свихнусь. Хоть для тебя и жить-то, маменька...

- Добрая ты у меня, Настька.

- Сорвалась я сейчас...

- Этого-то... - Мать кивнула к порогу, где из широкого клетчатого шарфа высовывался поросячий нос. - Чаю надо круто заварить да отпаивать. Помогает.

- То стервлюсь, то в жалость бросает. И этого вдруг так-то жалко стало...

- Добрая ты... А шарф зря - новый.

- Ну и пусть этот бездоля в новом пофорсит. - Настя подошла к порогу, опустилась на колени. - Лежи, Кешенька, лежи, болезный... Вот и имя ему, самое подходящее... Коль выживет - память о том. Другой-то не оставил.

8

На следующее утро выбросила еще пятерых поросят. Заболели новые. Болезнь как пожар...

Приехал дед Исай, привез корм, сообщил, что кладовщик Михей отпустил муки самую толику, почти всю заменил высевками.

Все ясно, считали - "гордое знамя колхоза", как тут не задабривать, не идти навстречу - ей подбрасывали и получше и побольше. "Гордое знамя"... Ошиблись. И сразу вместо муки - высевки. И жаловаться не думай, ответ один - как всем, так и тебе. Как всем, ты не особая.

И с отчаянья решилась: "Еще посмотрим, может, и особая..."