Ему казалось тогда: эка штука - баба, вместо одной десяток будет не хуже... И был десяток - и веселых, и беспокойных, и жадных, и равнодушных... В каждой он искал жену, участницу, и - каждая оказывалась чужой... Ничего, кроме ужаса одиночества, он не находил, прикасаясь к ним... Иные издевались, поправляя смятые волосы перед зеркалом: "Нынче рабынь не водится, дружочек, многого хотите от женщины..." И были правы, что издевались... Ради чего им жалеть, любить его? Утолила желание и, как куколка, быстро завернулась в кокон, а ты, дружочек, хоть пропади, рассыпься пылью: ты - отжитая минута, и только...

В двадцать первом году Ракитников, ротный командир, беспечный, веселый парень, встретился в Киеве с Людмилой Сергеевной Мусатовой. Кроме солдатской шинели, накинутой на девичьи плечики, заштопанного платьишка и невероятных башмаков, у нее ничего на свете не было. Отец, инженер, находился в эмиграции, братья пропали без вести. Она жила при театральной студии, кормилась пайком. Полудевушка, полуюноша, сверкающий смехом рот, лукавые, прекрасные невинные глаза, ловка, быстра на ответ, смела... Ракитников стал таскать ей из казармы черный хлеб, сало, солонину... Катались на лодке в разливе Днепра между затопленных деревень... У обоих была девственная жадная радость существования... Они потянулись друг к другу, как два звереныша. Ничего не было проще их свадьбы: вытащили лодку на травянистый высокий бугор, - кругом синели воды разлива до горизонта. Леса по пояс в воде, крыши деревень, голубые очертания берегов казались миражами. Садилось пылающее яростью весеннее солнце. Зажгли костер, чтобы испечь картошку, и, наевшись, прижались тесно друг к другу, защищаясь от вечерней свежести. Девушка закрыла глаза, он целовал ей лицо, обветренное и улыбающееся.

Такое существо стало с ним жить как жена. С ним жило солнце, радость жизни. Но он находил это неудивительным и естественным, как биение сердца.

Когда кончилась война, они уехали на север, в Питер, где Ракитников кончил университет.