У них даже выработался своеобразный кружковый ритуал. Василий Александрович стучал карандашиком по графину (184).

- Ну и что? Кедровник в сборе?

- В сборе, - шумели ребята.

- Растет?

- Растет (185)...

- Ну и начали...

Читали по кругу (186), кто чего за неделю насочинял. Судили, рядили (187), спорили. Ох, и доставалось же иногда легкомысленной, а оттого и несколько безыдейной Ниночке от принципиального Ивана Иваныча.

- Но ведь это же стихи! Я - поэт (188). А поэт прежде всего обязан воспеть красоту (189), - оправдывалась Ниночка.

- А я считаю, что это есть не что иное, как замаскированная проповедь снижения социального звучания (190), - нападал Иван Иваныч. - Я считаю поэт ли ты, прозаик, драматург, но ты должен четко чувствовать пульс времени! Держать (191) руку на его запястье (192)!..

- Не "должен", а "должна". Прошу не забывать, что я прежде всего женщина (193), - сердилась Ниночка.

- Вот то-то оно и видно! - парировал (194) под общий смех Иван Иваныч.

А тут вставал мрачный и строгий дедушка Суховерхов и читал свои публицистические строки, направленные против стиляг (195) и содержащие конкретные меры по их воспитанию. А именно: всех стиляг на улицах ловить, резать им брюки, стричь наголо (196) и посылать возить в деревянных бочках дерьмо на городскую свалку (197).

- Ну уж это - тоже крайность (198), - возмущался Иван Иваныч. - Мне кажется, что вовсе не шириной брюк определяется умственный и общественный багаж человека (199).

- Ах, вам кажется? - трясясь от неизвестной злобы (200), говорил Суховерхов. - А мне кажется, что вот не было у нас в стране этой заразы (201), и жили мы замечательно (202). Пока не развели рокенролы на каждом шагу (203)!..

- Да уж конечно, - иронически морщился Иван Иваныч.