Официант случайно задел ее ногой: бутылка раскололась, и водка потекла... Еще, наверное, танцевал рок-н-ролл (78) и кричал. Да, он точно кричал, он крикнул, когда редактор выдал тост "За нашу дружбу! За наш маленький коллектив! За наш, пускай маленький, но юбилей!", он крикнул Георгию Ивановичу (79), Гоше: "Ну и дерьмо (80) же у тебя газета!". На что редактор ему совершенно резонно, остроумно и легко ответил, что, а ты, дескать, сам-то кто такой, если в ней работаешь? Спас, называется, положение... И тут, естественно, ничего такого нет, что кричал: нестрашно (81), парни все свои (82), и Гоша даже (83), но все-таки как-то это нехорошо, и в чем-то Гоша все же прав (84)... Нехорошо... Нехорошо... Ни к чему эти срывы (85)...

Журналист с досады крякнул и опустил похмельную голову, а когда поднял, то увидел, что вот он - уже стоит на пороге своей собственной персоной сам Иван Иваныч, бывший в то время совсем еще почти мальчиком, неоперившимся юнцом (86).

- Здравствуйте. Вы редактор (87)? - спросил Иван Иваныч, чистенький, мытенький, с лукавыми шоколадными глазками, в лохматой кроличьей шапке, пушистом шарфике (88).

- М-м, - неопределенно промычал Попугасов (89).

- Здравствуйте, я учусь в Технологическом институте (90). Вот... принес к вам на суд...

И стал вынимать из дерматинового (91), с двумя никелированными застежечками портфелика какие-то неопределенные, писанные от руки бумажки.

- Мы авторов по средам принимаем, - сказал журналист.

- Ой! А я не знал (92)! - Иван Иваныч страшно смутился, завертелся, захлопотал собираться и уходить. Бумажонки полетели на пол - тетрадные листики в косую линейку, клеточку... И среди прочих редакционный сотрудник углядел своим цепким репортерским глазом настоящий бумажный рубль (93). Ему стало тошно, и он отвернулся.

- Так что - в среду, в среду! Милости просим, - сказал он.

Но было уже поздно. Потому что Иван Иваныч, оказавшись пареньком талантливым и смышленым не по годам, тотчас засек (94) это его душевное и телесное движение.