— А может, и нет, — все-таки возразил он. — Разве вы знаете, что загробной жизни нет?

— Я этого не могу знать, — ответил Гололобов и качнул головой. — Но это все равно.

— Как все равно?

— Все равно: если нет, то дух мой исчезнет, а если есть какая бы то ни было, то все-таки мой дух исчезнет, — ударяя на слове «мой», подтвердил подпрапорщик. — Я исчезну. Будет ли потом дух мой святым в раю или грешником в аду или переселится в другое существо, — я, именно я, мои пороки, привычки, смешные и прекрасные особенности, мои сомнения, мой ум, моя глупость, мой опыт и мое незнание, все то, что было именно подпрапорщиком пехотного полка, человеком Гололобовым, все исчезнет. Будет что угодно, но не Гололобов.

Владимир Иванович чувствовал себя и физически скверно: ноги дрожали, и голова болела, и ему было грустно, досадно, тяжело, страшно и пусто.

«Ну его к черту! — подумал он. — Это сумасшедший, с ним и сам с ума спятишь!»

— Прощайте! — отрывисто сказал он и встал, точно его толкнул кто.

Гололобов тоже встал и по-прежнему вежливо ответил:

— Прощайте.

Владимир Иванович надел пальто, шляпу, калоши, взял палку и, не глядя на подпрапорщика, подал ему руку.

Они вышли вместе в темные сени, где все так же и еще сильнее пахло теплым хлебом и дрожжами, и Гололобов отворил дверь на улицу.

— Прощайте, — еще раз сказал Владимир Иванович.

Подпрапорщик из темных сеней ответил:

— Прощайте.

Владимир Иванович, осторожно ощупывая палкой, грузно спустился с крыльца.