- Перестань выть, - останавливал ее Васька. - Не велика важность... Не это видывали...

- Где это тебя, Василий, угораздило?

- Да так, неустойка небольшая вышла... Уж и здоров же башкыретин попался мне: дерево дубовое. Как звезданет оглоблей...

- Ты бы к доктору съездил, - посоветовал я, с ужасом разглядывая синий пузырь на плече.

- Ничего, так износим... Вот мамынька разотрет в бане да травкой полечит.

- И то полечу, - упавшим голосом повторяла за сыном убитая горем Ульяна. - Есть и травка такая...

Как все старые казачки, Ульяна умела лечить всякие ушибы и раны, - в прежние времена, когда под Уметом проходила "линия", без этого было нельзя. Увлекшись медицинскими соображениями, старуха позабыла о "двоегривенном", а только охала и быстро что-то искала по разным печуркам, на полатях и в сундуке под лавкой. Нужно было видеть, с какой ловкостью Ульяна принялась растирать ушибленное место, а потом перевязала его.

- Ну и башкыретин попался! - бормотал Васька, покручивая кудрявой головой. - Ка-ак размахнется... ну и черт!..

Когда перевязка кончилась, в руках у Васьки появился точно сам собой двоегривенный, - это сунула Ульяна, уже без всякой просьбы, точно она хотела утешить поврежденное детище. Она выскочила за ворота, провожая уходившего в кабак Ваську. Он и шел не так, как другие, по самой средине улицы, волоча по пыли одну полу азяма. В дверях кабака ждала возвращения Васьки кучка кабацких завсегдатаев. Когда низенькая, расщелившаяся и захватанная грязными руками кабацкая дверь проглотила могучее Васькино тело, Ульяна вернулась в избу и, повалившись на лавку, глухо зарыдала. Нужно же было выплакать свое старое горе, свою материнскую любовь и женскую беспомощность.

Эта живая картинка с натуры расстроила обычный порядок моего дня.