Прокурор Буглиози рассказывает следующую быль: "В бытность мою обвинителем на суде по делу об убийстве Шеррон Тейт как-то раз взглянул я на часы и увидел, что они стали. Тут же я поймал на себе ехидный и пристальный взгляд подсудимого Мэнсона".

Один из грязных подносов бесшумно скользнул вниз, увлекая за собой остальные. И в их грохоте потонул голос Джона Леннона.

"Бархатное подполье культивирует хаос".

В детстве меня мучили загадочные письма из подводной лодки, от подводника. О них часто рассказывала Екатерина Ростовцева, старшая сестра моего отца. "Здравствуйте, дорогие мой! - видите, он "й" здесь написал, сливы ваши пропали, а груши так и сяк дошли, так что мы вооружились ложками:" Я недоумевал и от этого еще сильнее не любил и подводные лодки, и флотских офицеров, которые, выйдя в отставку, спиваются, меняют женщин и становятся невыносимыми скандалистами-приживальщиками.

Сам-то я светловолос. Мой папа якобы провел часы невиннейшего младенчества на черных галифе офицера СС, при этом умудрился оценить отменное качество сукна, о чем любил вспоминать, пропустив рюмочку в начале мая. Будучи зачат при этом уже после Победы. Тем не менее, при помощи этой вздорной выдумки он сумел покорить сердце Клавдии Егоровны Ружниковой, медалистки и мечтательницы.

Но вернемся в бархатное подполье. Долго ли я пролежал в недвижимости, запустив пальцы в простыню, не помню. Мои глаза были зажмурены в надежде, что, раскрыв их, я окажусь у себя в спальне, увижу желтый письменный стол с двумя яблочными огрызками на нем, и третье яблоко увижу, надкушенное с того боку, где розовое пятнышко.

В дверь номера постучали, и голос Комарика, подловатого малого из машинистов сцены, обратился ко мне: "Автобус стоит, ребята обижаются!" "Обождут", - со злобой разжались мои челюсти.