И только теперь порадовался, что ни разу за всю дорогу через лес и болото не представил себе слепого Пью - раньше всегда представлял его в темноте, из-за этого, закаляясь, часами просиживал в отцовском темном кабинете. Мать возмущалась: "Не понимаю, как человек может проводить время таким образом? Тебе нечего читать?" А отец, вешая в прихожей реглан, посмеивался: "Как же ты не понимаешь, матушка? Он же темноты трусит, волю тренирует... Идем ужинать, Рахметов!" Кто такой Рахметов, Мишка не знал, но на отца почему-то не обижался и сразу шел ужинать, деловито постояв в ванной перед открытым краном - как бы помыв руки...

Дверь барака длинно заскрипела, выскочил в накинутом на плечи взрослом полушубке - полами до земли - сын дежурного по станции Ильичев Володька. Оглядываясь на окна барака, почти все темные, прыгая по снегу коротко обрезанными чесанками, зашипел:

- Ты чего поздно стучишь, Михря? - и, заметив, что Мишка на лыжах, сразу ошалел. - Ты чего?! Через лес!.. Во, Михря, смелого пуля боится...

Стал юлить, крутиться вокруг Мишки, сопеть, слизывать нижней губой свои всегдашние сопли - в общем, Володька есть Володька, недаром и прозвище имел самое ужасное в школе - Вовка-вошка. Противно, но у другого не узнаешь.

- Слушай, Володька, есть к тебе дело, - сказал Мишка. - Только никому об этом понял?

- А когда я звонил? - Володька даже сделал вид, что обиделся, хотя всем было известно, что трепло он первое. Но обида обидой, а интерес интересом. Володька придвинулся, даже перестал перебирать надетыми на босу ногу чесанками. - Ну, какое дело?

- Дай пионерское под салютом всех вождей, - Мишка потребовал скорее для порядка, зная, что если только не пригрозить хорошенько, Володька все равно растреплется. Но пригрозить Мишка тоже собирался - потом.

- Под салютом всех вождей честное, сталинское, - бормотал Володька, на всякий случай и перекрестился, обернувшись в сторону спаленной церкви. - Ну, говори, какое дело?