Он снял котелок, провел ладонью по острым скулам. Голос у него оказался грудной, низкий и немного сиплый.

- Мсье, извините меня за то, что я ворвался к вам...

Я сейчас в таком положении...

Он говорил с трудом, ломая удлиненные пальцы, волнуясь.

- Вы не знаете, мсье, но... но Тереза уходит от меня, навсегда... Она не говорит этого, она, может быть, сама еще не понимает, но я чувствую, мсье. Я с ужасом предвижу...

Я не спросил у него, кто такая Тереза. Это было ясно.

- Мы познакомились с семьей Пикассо в цирке Медрано. Я акробат. Вернее, бывший! - Он приподнял левую руку, и глаза его налились ненавистью. - Эта проклятая рука сломалась! И работе пришел конец. Вы этого не заметили, ведь мсье Пикассо положил ее на Терезино плечо.

Этьен Раснёр улыбнулся какому-то своему воспоминанию и замолчал продолжая глядеть на сломанную свою руку.

Я не сомневался в его реальности. Не плод больной фантазии, не сон передо мной сидит собственной персоной мсье Раснёр. Его существование так же достоверно, как и мое, как и то, что мы с вами сейчас в поезде, который мчится в Москву.

Я заметая, что руки Этьена нервно сцеплены, как в начале разговора. Что-то внутри у него закипало, причиняло ему страдания, не выливаясь в слова. Чтобы прервать это утомительное молчание, я спросил:

- Откуда вы знаете азербайджанский язык?

Он удивился:

- Я не знаю никакого языка, кроме французского.

Теперь удивился я:

- Но вы же говорите на моем языке!

- Я говорю на с в о е м, мсье.

- А я... я говорю на каком?!

- И вы говорите, мсье, на французском!

Он удивлялся, и ответы его звучали искренно. Но это означало, что, употребляя разные языки, мы слышим друг друга на своем, на родном, языке, на том единственном, на котором могли услышать. Это не казалось мне чудом, хотя у нас не было переводчика. Это было просто условием нашего неожиданного общения.