И никакой робости мы тогда за ним не замечали...

- Вот как? - удивился Иван Оскарович,- Я и не знал, что он фронтовик.

- То-то! Совсем паренек, однако и тогда дух наш поддерживал. Уже тогда мы его любили. За верность, за товарищество. Даже за его шепелявость, что вам казалась смешною.

- Попал под огонь,-смутился Иван Оскарович,- И заслуженно. Кройте, кройте...

- Крыть не собираюсь, это так, между прочим,- усмехнулся гигант.- За ваше здоровье!

Иван Оскарович сидел, понурясь. Кажется, разгадал наконец причину неудачи своего выступления. Эти анекдотики. Козыряние собственным величием... Беда в том, что еще до нынешнего дня ты смотрел на поэта, как на своего подчиненного, с которым можно повести себя как угодно, выставить его смешным, неумелым, беззащитным...

Ты и не заметил, как он со своею "Полярной поэмой" уже давно вышел из-под твоего подчинения! Если он и подчинен нынче каким-либо законам, то разве что иным, вечным, тебе уже нисколько не подвластным... И для всех собравшихся здесь он - гордость, он - чистота и вовеки уже неотделим от своей прекрасной поэмы. Впрочем, ты ведь тоже не хотел принизить его образ?.. Ну, а то, что был черствым и бездушным к нему, так это же правда, никуда от этого не уйдешь...

Неважно чувствовал себя Иван Оскарович. Уловил момент, когда оказался вне внимания присутствующих, вышел из кафе и, вздохнув полной грудью, медленно зашагал вдоль побережья. Уже вечерело. Всюду вдоль берега громоздились валуны, то темно-серые, то побуревшие от времени, большие и малые, самых причудливых форм, - остатки ледниковой эпохи. Камни и камни. Тут и там упрямо лезли они из-под земли, из-под сосен, из-под можжевельника... И даже в заливе, по его замерзшему мелководью, удивляя странным видом, лобасто выпирали сквозь лед динозавры гранитов.

Залив, низкое небо, валуны. Это то, что было его миром, то, что он воспел.