Позволю себе процитировать: "Мне не было страшно... Я же говорю, что имел тогда какой-то подсознательный инстинкт, тягу к смерти... Пуст сделался мир без любви, это только короткая формулировка, но за ней - слезы, униженное честолюбие, убогий отель, неудовлетворенный до головокружения секс, обида на Елену и весь мир, который только сейчас, честно и глумливо похохатывая, показал мне, до какой степени я ему не нужен, и был не нужен всегда, не пустые, но наполненные отчаянием и ужасом часы, страшные сны и страшные рассветы". Нужны ли комментарии? Разве из Достоевского: как быть, если некуда больше идти? Мускулистый черный парень со злым лицом, наверняка преступник, безлюдный пустырь, глухая ночь, беззащитный отчаявшийся человек. Сдаться своей смерти или совершить прыжок, прорыв - по-своему, если удастся... Что было дальше, мы, конечно, знаем. Но вот как описывает это сам Лимонов: "...эта любовь, которой мы занимались, эти действия... символизировали для меня жизнь, победу жизни, возврат к жизни. Я причащался его хуя, крепкий хуй парня в 8-й авеню... был для меня орудие жизни, сама жизнь. И когда я добился его оргазма, когда этот фонтан вышвырнул в меня, ко мне в рот, я был совершенно счастлив. Вы знаете вкус спермы? Это вкус живого... ...И были мы с Крисом, случайно встретившиеся здесь, в грязном песке, на пустыре огромного Великого города, Вавилона, и вот мы лежали, и он гладил мои волосы. Беспризорные дети мира... ...Я улыбался, мне хотелось крикнуть жизни: "Ну, кто следующий!" Я был свободен, зачем мне нужна была моя свобода - я не знал..."

Лимонов использует для описания своего состояния несколько более скромный, чем у Пелевина, термин - "иллюминация", озарение, прозрение. Но речь - о том же самом. И лимоновский натурализм при ближайшем и непредвзятом рассмотрении - символизм чистейшей воды, грубые, казалось бы, но необыкновенно емкие и сильные метафоры.