Сколько сейчас времени?" "Боитесь проехать вашу станцию?" - насмешливо спросил он. "Мне пора выходить". "Сидите, до станции еще далеко. Also! (Ну так вот.) Вам приходилось когда-нибудь видеть свои детские снимки?" "Что?" - спросил я. "Фотографии вашего детства". "Знаете что,- сказал я ему.- Очень вас прошу. Не задавайте мне никаких вопросов". "Но вы даже не знаете, почему я спросил". "Все равно; ни о чем меня не допрашивайте". "Помилуйте, какой же это допрос! Так... все-таки?" "Не помню". "А вы вспомните". "В ящике письменного стола,- сказал я,- лежала большая фотография, где я на руках у моей матери. Мне, наверное, было меньше года". Пассажир сказал: "Она и сейчас там лежит". "То есть где это там?" "Там, где вы сказали. В письменном столе". "О чем вы? - вскричал я.- Никакого письменного стола давным-давно не существует". "Верно,- сказал он мягко,- но в каком-то смысле все-таки существует. Так же на фотографиях человек продолжает жить, хотя, может быть, его давно уже нет... А более поздние?" Я ответил, что была еще карточка, на которой я был снят во весь рост, в бархатном костюмчике и с бантом на шее. "Знаете,- и я рассмеялся неожиданно для себя самого,- бант - это была просто мука. Меня тоже в детстве принимали за девочку. Худшего оскорбления нельзя было придумать". "Вот видите, надо было и мне повязать ему бант. Сходство было бы еще заметней.- Он помолчал.- Ты все еще не узнаешь себя?" Разговор в самом деле затянулся, а я так и не решил, что делать, сойти на ближайшей станции или ехать дальше; я устал говорить на чужом языке и уже не был уверен, что правильно понимаю моего собеседника. А между тем было ясно, что мы только подбираемся к главному, и остановиться было невозможно, как невозможно было затормозить движение поезда.

5. Туннель

Пассажир вытянул за цепочку из кармашка брюк серебряные часы, отколупнул крышку. "Вы хотите сказать..." - пробормотал я. "Надо будет свериться на ближайшей остановке, похоже, что мои часы отстали.