- Ешь, Тимоша, ешь! Как вставать-то не хочется! - чему-то внезапно опечалилась Семеновна, словно именно у Тимошки собиралась отыскать защиту, которой ей так сейчас недоставало. - И то, куда уж нынче совестливому человеку?

Времена... Нынче хорошо горластым да клыкастым, они тебе-жи-ик! - горло и пронзили. Жизнь такая стала, Тимоша... А нашему-то соколу с легкостью ничего не дается, жалостливый да совестливый...

Внимательно выслушав столь долгое рассуждение Семеновны и полиостью соглашаясь с ее словами, Тимошка широко облизнулся, ожидая добавки, повернув голову к двери, он настороженно замер.

- Съел, и ладно, чего уж тут сожалеть? - спросила Семеновна. - Не терзайся, Тимоша. Ты не скажешь, я не скажу, никто и не узнает. А не узнает, - значит, ничего и не было. В жизни разные замочки, Тимоша.

Не сомневаясь больше ни в чем, Тимошка быстро, с удовольствием еще несколько раз облизнулся, его беспокойство, связанное с появлением Семеновны, растаяло. Теперь можно было заняться своим обычным утренним обходом. Он было подошел к двери в комнату Даши, но неожиданное появление Семеновны сделало свое-тотчас у Тимошки опять зашевелилось непопятное беспокойство. Он повернулся, потянул воздух и сразу же понял, что его и тут опередили. Вася уже встал и вышел в сад. Тимошка протиснулся на большую застекленную веранду, сейчас заполценную легкими, шевелящимися тенями узорчатой листвы старых рябин, росших вокруг нее. Белая сильная бабочка с глухим шорохом билась о стекла. Тимошка застыл, приподняв правую переднюю лапу, чутко сторожа каждое ее движение. Бабочка металась высоко, и, хотя это был явный непорядок в доме, Тимошка вышел в сад и повел влажным носом, определяя, в какой стороне Вася, струйка запаха, единственная во всем свете, сочившаяся к озеру, тотчас указала Тимошке направление. Вася сидел на скамейке у озера, в дальнем конце сада, и беспокоиться было не о чем, но сначала нужно выяснить, что нового в мире, не появилось ли каких-либо неприятных неожиданностей, требующих немедленного вмешательства.