- Ишь, какая вы, Мартыновна, на мужское расположение к себе несчастная!

- Да, Аичка, да! За что молоденькую ласкали, за эту милиатюрность и легкость, за то самое потом от мужей ничего я не видала, кроме холодности и оскорбления. Особенно этот подлекарь, - он даже не хотел меня иначе называть, как "индюшка горбатая", и всякую ложь на меня сочинял. "Я, говорит, по анатомии могу доказать, что у тебя желудок и потом спина, и больше ничего нет". Но господь же бог истинно милосерднейший, - он меня скоро от обоих от них освобождал: стал и этот Флердоранж тоже пить и пропадать и один раз допился до того, что поехал дачу нанимать и в саду повесился, а я ни с чем осталась и в люди жить пошла;

- В людях жить трудно.

- Ничего, у меня характер хороший: меня все любят.

- Ну, это вы только хвалитесь.

- Нет! правда.

- А ведь вот вы долго у Степеневых жили, а они вас за что-то выгнали.

- Извините, Аичка, меня никто и ниоткуда не выгонял.

- Ну, отпустили. Ведь это только так, для вежливости говорится, а все равно - выгон.

- И не отпускали, а я сама ушла.

- Через что же вы ушли? Ведь их дом хороший, как выговорите "выдающийся".

- Дом был самый очень выдающийся, да через одну причину начал портиться, и к тому же вот с этим местом вышло замешательство.

- С которым местом?

- Вот, где мы с вами теперь находимся в нашей сегодняшней "ажидадии".

- Ну, так вот вы про это-то теперь и рассказывайте. Да только отсядьте вы от меня, пожалуйста, подальше на кресло, а то и я боюсь, что в вас иголка.

- Вот какая ты мнительная! Но я, мой друг, теперь ведь уж тельца на себя собрала, и тельце у меня - попробуй-ка - крепкое, просвирковатое!

- Не буду я к вам касаться: я очень мнительная. Подайте мне тоже сюда и мою сумочку с деньгами.

- Я ее хорошенько в комод прибрала.