- Ты спишь? - шепотом спросила Броня. - Ну не сердись. Ну сорвалось.

6

Утром услышал, как она шипит на мать:

- Ну что, что? Я сказала тебе - извини. Что же не отвечаешь?

- Бог простит.

- Ну при чем тут Бог? - Голос Брониславы накалялся. - Будешь теперь об меня ноги вытирать, да? Сына против меня настраивать?

- Да разве я настраиваю?.. Мне тут ничего не надо. Я к Светке могу уйти.

- А я что, гоню тебя? Гоню?!

Как же он раньше этого не замечал? Ведь не раз ему жаловалась шепотом матушка, что, когда его нет и она хотела бы подремать, Бронислава то музыку громко включит, то начнет посудой греметь.

"Правда, я уж глухая стала... - горестно посмеивалась она. - Но слышу".

Раздражение в доме нарастало давно - так нарастает темнота перед бураном или грозой, и хватило этакой малости - упавшего утюга, - чтобы злоба, если не сама ненависть, заклокотала в горле его жены...

Алексей Александрович сидел рядом с матерью, обхватив по привычке ладонями уши, в которых сейчас, казалось, гремел гул аэропорта или ледохода...

Вдруг вспомнилось: в давние годы, когда они с мамой, отцом и сестренкой жили в подвале дома на набережной имени партизана Щетинкина, случилась необычайно затяжная весна - под обрывом, внизу, долго, до конца мая, стоял лед на реке. Он трещал, постреливал во все стороны ночью, чернильная вода выступила у берега. Уж и торосы, как зубастые киты или рояли, на берег с треском выползали... а порой и на середине промерзшей реки, в зелено-каменной глубине, что-то с грохотом перемещалось и долго потом стонало... Но нет, недвижно держалась на пространстве от леса до леса громада льда, сладкий весенний ветер носился над долиной реки, а лед все не трогался...

Каждый, кто приходил на берег, чувствовал, как нарастает это гигантское напряжение, при всяком гулком звуке в реке отпрыгивал подальше от заберегов. Ну когда же, когда?

И вот однажды Алексей схватил с земли булыжник размером с кулак и, звонко заверещав: "А вот я щас помогу-у!" - метнул вдаль, на ледовые торосы.