......................................................................

Зябко передёрнув плечами и застегнув рубашку на груди Исаак пошёл к лесу - набрать сучьев на костёр. Он углубился в небольшую придорожную рощу, молчаливо стряхивающую блестки росы и подошёл к небольшой разлапистой дикой яблоне. Она уже отцвела, осыпав землю вокруг себя белыми невестиными узорами. От нее тоже шёл тот же запах - запах полей того тюремного утра.

Тогда, глядя на белесое небо едва видное сквозь узкую щель тюрьмы Исаак, внутренне как-то, ощутил неправоту и абсурд происходящего, своё желание и намерение противиться этой неправоте. В этот момент он не думал ни о молодой жене, ни о недавно родившейся дочке. Чувство внутренней справедливости и ощущение собственной невиновности вливало силы для борьбы, отодвигая страх. Хотя, если бы его спросили, он вряд ли сумел бы это сформулировать.

"Иса-а-а-к!" послышался голос Клары и он, быстро набрав охапку сучьев, вышел на поляну. Там уже все проснулись и каждый приготовлялся к длинному неизвестному дню. Девочки притащили из ближнего ручейка два небольших ведёрка воды и сейчас поливали друг другу на руки и на лицо. Женщины готовили скромный завтрак: по куску хлеба и по пол-огурца. А Илья оглядывал лошадей, проверял упряжу и вообще начальствовал.

Вот уж неделя как они покинули Бердичев. Покинули под воём мессершмидтов, грохотом разрывающихся снарядов и треском горящих домов. Вот уж три недели как шла война. Немцы продвигались быстро. Радиосводки были неопределённые. Изо дня в день, изо дня в день: "Бои местного значения...". Где наши, где немцы понять невозможно. Дочь, ещё до войны, была отправлена в местечко, к бабушке, к западу от Бердичева. Буквально в последние минуты удалось дозвониться и передать, чтоб немедленно уходили. Бабушка и дедушка не ушли (как это оставить дом? нажитое?) и остались там, навсегда. А пятилетнюю Таллу удалось посадить в один из последних грузовиков, отступающей военной колонны.