Еще одна черта восточного Гамлета: культ недотеп, мстительное презрение к удаче! Больше-вики, судя по дипийцам, с этим, кажется, покончили.

Но иногда мы натыкались на тревожный парадокс: удачные удачники. И талантливы, и умны, и мистически подкованы, а жар-птица им все-таки дается в руки. Тогда мы не знали, как себя вес-ти, выдумывая разные оговорки, кидаясь от одной крайности в другую: перехамив и перекланяв-шись! На этом, в сущности, было основана безобразная травля в Париже "берлинца" Сирина.

Итак, Борис вышел с девицею в переулок и уселся в пустое такси Бека, дожидавшееся своего хозяина. Потом Бек мне жаловался, что они заблевали подушки в машине: "А ведь мне еще рабо-тать пришлось".

Там, на заднем сиденье, Поплавский полулежал с дамою сердца, когда я тоже выполз провет-риться. Из озорства я несколько раз протрубил в рожок, мне тогда это показалось остроумным и даже милым.

Но Поплавский вдруг неуклюже, точно медведь, вывалился из такси и полез на меня, мате-рясь и возмущенно крича:

- Ах, какой хам... ах, какой хам...

В его страдальческом голосе были нотки подлинного отчания.

Мы несколько минут сосредоточенно и бесцельно боролись, он зачем-то рвал на мне ворот рубахи и даже вцепился в волосы. Наш общий друг Проценко в это время как раз освежался у забора. От совершенной неожиданности, любя нас обоих, он опешил, буквально парализованный, не зная, что предпринять... Так он мне потом объяснил свое состояние. Вино, разумеется, тоже сыграло некоторую роль.

На нашу возню из ателье высыпали другие литераторы, шоферы, дамы. Всеволод Поплав-ский, брат Бориса, весело картавя, вопил:

- Обожаю русскую речь...

Бек нас разнял; он потом уверял, что только из уважения к выдающемуся поэту не избил последнего за испорченные подушки. И это очень польстило Борису.