Самовара Янтимер не потрогал, на кашу даже не взглянул. Скрутил из клочка толстой газетной бумаги самокрутку, закурил и, вдев замок в щеколду, вышел на улицу. Мороз тут же вцепился в него. Опустив голову, он зашагал в сторону "хоте-ля". Во всем этом мире, оцепеневшем от ярого, с индевью мороза, под тусклым утренним солнцем - самый озябший и самый виноватый был лейтенант Байназаров. Когда он вошел, кроме горбуна, все были дома. Не ожидая, кто как его встретит - шуткой, одобрением или насмешкой, - Янтимер всю злость и весь стыд, копившиеся в нем, выплеснул разом:
- Все, хватит!,. Я вам не мирской баран, чтобы по всем хлевам ночевать. Хоть с голоду скрючит - шагу не шагну. Все! Хватит!
- Как это все? Как это хватит! - вскочил Ласточкин. - Ты себя в грудь не колоти: от голода он, видите ли, скрючится! Нашел, чем хвастаться. Кроме тебя мы еще есть. Вон, Проко-пий Прокопьевич, Зиновий Заславский есть, горбун Тимоша, божий человек! Себя я в счет не беру, я к голоду уже привык. - Он помолчал и повторил, уже мягче: - Другие есть.
- Ну и что? - Янтимер, не снимая шинели, прошел и сел на кровать. От его холодного тона Леня вспыхнул снова.
- Ты предатель! Изменник! Каин ты!.. Брут, который Юлию Цезарю кинжал в спину воткнул!.. - хотя общие познания Ласточкина были и умеренные, но в истории Древнего Рима он был почему-то осведомлен. - Ты палач! Без стыда, без совести, без сердца!.. Что тебе четыре человека, четыре живые души! Ты же нам всем братскую могилу роешь! Ну, рой, рой, бездушный ты человек! Ласточкин вдруг разом обессилел. - А я стараюсь, бегаю туда-сюда, стыда не знаю, плюнут в глаза, а я: божья роса! Эх ты!.. - Из глаз его брызнули слезы, детские слезы.., - Сам подумай, как я теперь ей на глаза покажусь?!
Янтимер и не шевельнулся.