- Не ждешь? - спросила она строго.

Я пожал плечами:

- За холодильником пришла? Бери, он мне не нужен.

- Не ври, он у тебя не работает.

- Ты откуда знаешь?

- Он уже сто лет не работает. Мы не знали, куда его девать.

- А зачем же тогда, ты его...

- Да надо было куда-то оттащить.

Она стояла и никуда не уходила. Лицо у нее было такое же красивое, только глаза погрустнели, и я чувствовал, как заколыхнулось у меня сердце.

- Ну и развел ты грязи! Тащи ведро с водой и тряпку.

На следующий день Леночка пошла в "Лейпциг" и купила желтые занавески.

- Шторы в квартире, как туфли на ноге женщины - это половина дела, объявила мне она весело.

А через месяц поздним вечером заявился хозяин квартиры. Был он выпимши.

- Все, парень, жилплощадь я больше не сдаю, - объявил Гена мрачно.

- Ты бы хоть заранее предупредил, что придешь, - сказал я, и все заныло у меня внутри.

- С чужого коня среди грязи вон, - ответил он и потопал на кухню. - Меня моя баба тоже не предупредила, что хахеля в дом приведет.

Я был уверен, что Леночка этого не переживет и снова исчезнет из моей жизни, но она спокойно сняла шторы и поехала со мной на Курский вокзал. Мы успели вскочить в последнюю захаровскую электричку. "Сто тридцать третий километр" оказался "Тридцать третьим", и ехать до него было меньше часа.

Мы долго ходили по ночному поселку и искали норвеговский дом. Ночь была ветреная, Леночка озябла, но, должно быть, прошедший год, о котором мы не обмолвились ни словом, дался ей не легче, чем мне, и она заметно присмирела и не говорила мне больше о моей никчемности. Застекленная терраса светилась на краю мрачного поселка так же, как светилось одинокое окно слепой старухи на верхнем этаже.