Утром меня разбудил телефонный звонок. Звонил мой однокурсник Норвегов. Он сообщил, что купил бутылку азербайджанского коньяка, и предложил ее немедленно выпить. Я обрадовался тому, что нашелся повод никуда не ходить, и позвал его к себе.

- А что, хорошо у тебя, - сказал Норвегов, оглядываясь. - Совсем другая жизнь.

- Чем другая?

- Женщин можно приводить, когда хочешь.

- Ну можно, - сказал я кисло: признаваться в том, что никаких женщин после Лены Севериновой у меня не было, было неловко.

- Сразу видно, ты, брат, в общаге не жил, - сказал Норвегов покровительственно и с чувством превосходства. - Я там чуть импотентом не стал. Только наладишься, как хрясь - в дверь стучат.

Норвегов был полгода фиктивно женат и когда женился, то позвал меня в свидетели. После этого я вынес такое отвращение к загсу и нарядной служащей, глумливо объявившей моего сокурсника мужем, а сорокалетнюю высохшую женщину его женой, какое испытывал лишь в детстве к детскому саду, где меня заставляли есть гречневую кашу с молоком.

Жену свою Норвегов, с тех пор как она его к себе прописала, не видел. Союз их строился на взаимном благородстве и честном слове - она обязывалась с ним не разводиться, а он не претендовать на ее жилплощадь. Он страшными словами крыл москвичей и институт прописки. Я не совсем понимал, почему надо так клясть Москву и одновременно всеми правдами и неправдами в нее стремиться, а он ужасно сердился и кричал, что я ничего не понимаю и что на всех москвичах стоит клеймо.

Работал он экскурсоводом у трех вокзалов, ездил по Москве на "Икарусах" со случайными группами, состоявшими из ожидающих поездов людей, водителей "Икарусов" ненавидел так же, как и свою работу, и это нас сильно сближало. Мы оба думали, что все у нас в жизни временно, пили коньяк и мечтали о другой жизни. Жил Норвегов где-то на даче на станции "Платформа сто тридцать третий километр", куда он меня несколько раз звал, но я так ни разу туда и не добрался.