- Уезжай быстрей, - сказал он, - я помогу на товарняк устроиться. Уезжай, пока живой. А увидишь Степку, кланяйся ей от меня и передавай горячий красноармейский мой поцелуй. Штык же отдай, он тебе ни к чему, мне же пригодится, но не для прошлых дел, а для иного.

Я отдал ему штык, однако позднее узнал, что Григорий не закололся, а удавился на ветке старого дуба в том лесочке, где мы ели с ним печённую на костре человечину и где он в одеколонном опьянении хотел обратить меня в телятину. Его искали, чтоб судить, но нашли уже человеческому закону неподсудным. А мясника и повариху расстреляли. Мимо меня же как-то пронесло, то ли след потерялся, то ли не стали возиться с беспризорником.

Сильно лязгнули буфера, послышалось шипение. Нас дёрнуло довольно неприятно и опять с деревянным стуком упала палка попутчика.

- Ставище, - сказал попутчик, глянув в окно и было странно, что это говорит тот же человек и тем же голосом, которым он только что рассказывал о своём участии в людоедстве.

Я наклонился и поднял его палку, помня, как тяжело, скособоченно проделал он это в прошлый раз. Он поблагодарил.

- Сколько стоим? - спросил я.

- Минут пять, - ответил попутчик, - а впрочем, дьявол их разберёт. Иногда две минуты стоят, когда график нагоняют. Подождём Парипсы. Там попьём и погуляем.

Действительно, поезд опять дёрнуло, опять упала палка и я её опять поднял, - Вы так замучаетесь с моей палкой, - сказал попутчик, я её на крючок повешу, рядом с беретом.

- Нет, лучше уж на полку для вещей, рядом с портфелем, - сказал я и, взяв палку, уложил, - вот теперь прочно.