А потом появлялся кто-нибудь и кричал, захлебываясь от радости: "Плоты!", и все было ясно, и надо было вскакивать с горячего бетонного бока и бежать к шоссе, а потом цепляться за проезжающий в сторону Дмитрова грузовик и лезть в кузов, пахнущий бензином, лежать в нем, да так, чтобы шофер не заметил, а потом, перед самым Дмитровом, выпрыгивать с криком на горячую мякоть асфальта и нестись снова к каналу. Орущая толпа влахермских мальчишек и девчонок бежала к каналу, чтобы перехватить плот в пяти километрах от шлюза с бронзовыми каравеллами, и Терехов, конечно, был среди них, длинный, костлявый тогда, совсем черный от загара, и тоже кричал и показывал пальцем в сторону старенького буксира-брызгуна, пыхтящего вдали, стучавшего по воде деревянными лопатками колес.

Буксир шел бокастый, крепкий, коричневый, из породы "стахановцев", бутафорски чистенькие ведра выстраивались на бортах его собратьев в слова "Мирон Дюканов", или "Алексей Бусыгин", или "Никита Изотов", и другие имена образовывали они, имена предвоенных титанов, знакомых Терехову по учебнику истории и по желтым листам уцелевших газет. Легкие, юркие речные трамваи проскакивали мимо коричневых работяг, успевая прогудеть отрывисто, и разодетые туристы махали руками копошившимся на корме буксира матросам. Трамваи мальчишками были прозваны "летчиками" за их легкий ход и за их имена: "Водопьянов", "Молоков", "Громов". И уж совсем степенно проходили мимо буксиров белые красивые теплоходы, волжские лайнеры, один из которых в фильме "Волга-Волга" принял на борт делегацию Мелководска с затонувшей "Севрюги", и на белых ослепительных боках лайнеров величаво темнело: "Иосиф Сталин", "Клим Ворошилов", "Вячеслав Молотов", "Михаил Калинин".