- Школы нет, - повторил он с расстановкой... - Ну, это. Она еще подучиться может. Зато какая душа! Да вот погоди: ты ее в письме Татьяны послушаешь

Он отбежал прочь от Аратова, а тот подумал: "Душа! С этаким неподвижным лицом!" Он находил, что она и держится и движется, как намагнетизированная, как сомнамбула. И в то же время она несомненно... да! несомненно смотрит на него.

Между тем "утро" продолжалось. Толстый человек в очках появился опять; несмотря на свою серьезную наружность, он воображал себя комиком - и прочел сцену из Гоголя, не вызвавши на этот раз ни единого знака одобрения. Промелькнул опять флейтист, прогремел опять пианист, двенадцатилетний мальчик, напомаженный и завитой, но со следами слез на щеках, пропиликал какие-то вариации на скрипке. Странным могло показаться то, что в промежутках чтения и музыки из комнаты артистов изредка доносились отрывистые звуки валторны; между тем этот инструмент так и остался без употребления. Впоследствии выяснилось, что любитель, вызвавшийся играть на нем, заробел в момент выхода перед публикой. Вот наконец опять появилась Клара Милич.

Она держала в руке томик Пушкина; однако во время чтения ни разу в него не заглянула... Она явно робела; небольшая книжка слегка дрожала в ее пальцах. Аратов заметил так же выражение унылости, разлитое теперь по всем ее строгим чертам. Первый стих: "Я к вам пишу, чего же боле?" - она произнесла чрезвычайно просто, почти наивно - и с наивным, искренним, беспомощным жестом протянула обе руки вперед Потом она стада немного спешить; но уже начиная со стихов: "Другой! нет! Никому на свете не отдала бы сердца я!" - она овладела собою, оживилась - и когда она дошла до слов: "Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой", - ее до тех пор довольно глухой голос зазвенел восторженно и смело - а глаза ее так же смело и прямо вперились в Аратова. С таким же увлеченьем продолжала она и только к концу голос ее опять понизился - и в нем и на лице отразилась прежняя унылость. Последнее четверостишие она совсем, как говорится, скомкала томик Пушкина вдруг выскользнул из ее рук, и она поспешно удалилась