"Но зато в эту минуту, - продолжал он свои размышления, - все это, разумеется, кончено... Я должен был показаться ей смешным..." Эта мысль ему была неприятна - и он снова сердился... и на нее... и на себя. Возвратившись домой, он заперся в своем кабинете. Ему не хотелось видеться с Платошей. Добрая старушка раза два подходила к его двери - прикладывалась ухом к замочной скважине - и только вздыхала да шептала свою молитву...

"Началось! - думалось ей... - А ему всего двадцать пятый год. Ох, рано, рано!"

8

Весь следующий день, Аратов был очень не в духе. "Что ты, Яша? говорила ему Платонида Ивановна, - ты сегодня какой-то растрепанный?!" На своеобразном языке старушки выражение это довольно верно определяло нравственное состояние Аратова. Работать он не мог, да и сам не знал, чего ему желалось? То он опять поджидал Купфера (он подозревал, что Клара именно от Купфера получила его адрес... да и кто другой мог ей "много говорить" о нем?); то он недоумевал: неужели так и должно кончиться его знакомство с нею? то он воображал, что она ему напишет опять; то он себя спрашивал, не следует ли ему написать ей письмо, в котором он все объяснит, - так как он все же не желает оставить невыгодное о себе мнение... но, собственно, что объяснить? То он возбуждал в себе чуть не отвращение к ней, к ее назойливости, дерзости; то ему снова представлялось это несказанно трогательное лицо и сльшшлся неотразимый голос;

то он припоминал ее пенье, ее чтенье - и не знал, прав ли он был в своем огульном осуждении? Одним словом: растрепанный человек! Наконец это ему все надоело - и он решился, как говорится, "взять на себя" и похерить всю эту историю, так как она, несомненно, мешала его занятиям и нарушала его покой. Не так-то легко далось ему исполнить это решение... Более нежели недели прошло, прежде чем он опять попал в обычную колею. К счастью, Купфер совсем не являлся: точно его и в Москве не было. Незадолго до "истории" Аратов начал заниматься живописью для фотографических целей; он с удвоенным рвением принялся за нее.