Он вернулся через семь лет, без зубов, раздираемый приступами кашля. Через несколько месяцев его похоронили неподалёку от тех республиканцев...

Мы прошлись по комнатам, осмотрели патио, спустились в подвал и к концу прогулки оказались в большом зале. Подведя меня к окну, Хорхе принялся подробно объяснять, где были ворота, которые отец не успел восстановить, и с какой стороны вырыли окопы франкисты. Потом он перешёл к фотографиям на стене, показав мне дочь, монахиню в аббатстве Мельк, и погибшего в Африке сына.

Над портретом дочери висел большой серебряный крест, повёрнутый лицом к стене.

- У нас в роду существует такая традиция, - обьяснил Хорхе. - Уже никто не помнит, кто и почему её установил, но в субботу вечером глава семьи зажигает две свечи и поворачивает распятие.

- После меня уже некому будет поддержать этот обычай, - посетовал он. Впрочем, его задумчивость продолжалась недолго. Снова взглянув на крест, он оживленно произнёс: - У распятия тоже есть своя история. Незадолго до разрушения дома отец захотел расширить одну из комнат. В арке, заложенной кирпичом, он обнаружил тайник с полуистлевшим свитком пергамента, увенчанным серебряной короной. Свиток, по совету приходского священника, отец сжёг, а из короны отлил этот крест...

Я не стал рассказывать Хорхе о цели моего визита. Его жизнь была другой историей, сочинённой другим рассказчиком. В ней не было места для меня, подобно тому, как в нашей семье не оказалось места для маранов...

К выходу мы шли через сад. Солнце уже прикоснулось к вершине соседней горы и городок под нами накрыли прохладные сумерки. Только шпиль колокольни собора и кроны деревьев сада оставались освещёнными. Розы вдоль дорожки, усыпанной красным похрустывающим гравием, пахли оглушающе. Хорхе сорвал одну из них.