Вера от этого начинала плакать еще сильнее и все спрашивала: "Рома сейчас там, в горах. Там страшно, да? Страшно, Витя?"

Егоров успокаивал, говоря, что не боится лишь дурак. Но таковым Храмцов никогда не был, а поэтому где он - там удача.

Медсестра постепенно приходила в себя и внезапно говорила: "Не уходи, Витюша, посиди еще. Я сейчас тебя ужином накормлю".

Егоров вяло отнекивался. А Вера, напротив, становилась более настойчивой: "Покормлю, покормлю! Храмцова не будет сегодня, я в центр боевого управления ходила - узнавала, а знаешь, как я люблю, когда мужчина хорошо ест. Прямо любуюсь".

В итоге лейтенант уминал вкусную, совсем по-домашнему приготовленную жареную картошку, удивляясь, как все-таки из одних и тех же продуктов и рыбных консервов выходят совершенно различные кушанья: мерзкие и отвратительные - в их офицерской столовой и объедение - у Веры.

Сейчас, вспомнив об этих тихих, спокойных вечерах у медсестры, Егоров подумал, что был он в те часы очень счастливым человеком.

Виктор резко, совсем по-собачьи вскинул голову и посмотрел по сторонам: девушки нигде не было. Но он все не уходил, надеясь, что она вот-вот появится на набережной. Как бы он хотел, чтобы эта девушка так заботилась и ждала его, как Храмцова медсестра!

Некоторые злые женские языки в полку поговаривали, что медсестра непременно спит с обоими. Это были, безусловно, сплетни.

Иногда ночью в видениях к Виктору являлись женщины, которых он знал раньше.

Случалось это внезапно. Ложась в постель и медленно отходя от сутолоки, нервотрепки, суматохи завершающегося дня, лейтенант вдруг начинал думать о девушках, но не вообще, а о тех, с которыми был близок. Он вспоминал запах тела, шелковистые волосы, мягкое дыхание и гладкую кожу.

Виктор постепенно пьянел от подобных видений, и голова у него мягко кружилась. Сладостные картины теснили грудь и напрочь изгоняли сон. Сердце начинало колотиться все быстрее, быстрее, быстрее.