- Что? - спрашивала Люся. - Что?

Варвара приготовилась плакать:

- Не знаю. Сама не знаю. Ты погляди.

Приходя в себя, Люся пригладила руками волосы, надела халат, лежавший рядом на табуретке, и подошла к матери. Уже научившись распознавать жизнь, она подняла старухину руку и тут же уронила ее, отшатнулась: старуха вдруг тонко и жалобно простонала и опять застыла. Варвара запричитала:

- Матушка ты моя, матушка-а! Да открой же ты свои глазыньки-и!

Прибежал в кальсонах Михаил, спросонья не понял:

- Отмаялась? Ох, мать, мать... Надо телеграмму Володьке отбить.

- Ты что?! - остановила его Надя. - Ты почему такой-то?

Люся, нащупав у матери пульс, облегченно сказала:

- Жива.

- Живая?! - Михаил повернулся к Варваре, вскипел: - Какую холеру ты тогда здесь воешь, как при покойнике? Иди на улицу - Нинку еще разбудишь! Завела свою гармонь.

- Тише! - потребовала Люся. - Идите отсюда все.

Сама она еще до еды, пока Надя жарила картошку, села заметывать на новом платье петли и пришивать пуговицы, которые тоже привезла с собой из города.

Варвара со слезами пошла в баню, растолкала Илью:

- Живая наша матушка, живая.

Он заворчал:

- Живая - так зачем будишь?

- Сказать тебе хотела, обрадовать.

- Выспался, тогда и сказала бы. А то в рань такую.

- Да уж не рано. Это туман.

Туман держался долго, до одиннадцатого часа, пока не нашлась какая-то сила, которая подняла его вверх. Сразу ударило солнце, еще ядреное, яркое с лета, и вся местность повеселела, радостно натянулась. Пошел сентябрь, но осенью еще и не пахло, даже картофельная ботва в огородах была зеленой, а в лесу только кое-где виднелись коричневые подпалины, будто прихватило солнцем в жаркий день.