В избе вдруг заголосила Нинка, и Михаил открыл дверь, хотел прикрикнуть на дочь, но увидал, что ее уже взяли в оборот все три женщины, и прислушался.

- Она сама-а,- тянула Нинка.

- Что сама? Что? - тормошила девчонку Люся.

- Это не я-а. Она сама-а...

- Да что она сама? Ты скажи. Ты говорить умеешь?

- Она сама глазы открыла и сама меня увидала...

- Ну и что?

- Сама ее увидала, - передразнила Нинку Надя. - А почему я тебя увидала, что ты к ней в чемодан лезешь? Тебя кто туда просил? Чего ты там забыла?

- Она сама мне показала! - выкрикнула Нинка. - Ты не видала и не говори.

- Я вот тебе поразговариваю так с матерью. Ишь, за моду взяла. У кого только и научилась.

- Подожди, Надя, - остановила ее Люся и опять наклонилась к Нинке. - Куда она тебе показала?

- Куда... куда... Под кровать.

Надя объяснила:

- Она там в своем чемодане конфеты для нее держит.

- А как она тебе показала? - продолжала допытываться Люся. - Расскажи нам подробнее. Как это было? Ну?

- Я на нее смотрела, а она на меня не смотрела, а потом глазы открыла и тоже начала смотреть. И показала.

- Она тебе ничего не говорила?

- Не говорила.

- Ой-ёшеньки,- тяжело вздохнула Варвара. - Че ж это будет-то?

- Она у нас вообще-то не пакостливая, - вступился за Нинку Михаил. Никогда не замечали. Может, на мать, правда, озаренье какое перед смертью нашло. А Нинка тут подвернулась.

Упоминание о смерти заставило их насторожиться, присмиреть, даже задышали с опаской, словно воздух уже был отравлен въедливой потусторонней затхлостью, пускать которую живым в себя нельзя. Потом тихонько придвинулись к старухиной кровати, стараясь найти в матери перемены, и не нашли: теперь, когда свет стал богаче, чем утром, лицо старухи казалось еще мертвее, но сердце по-прежнему продолжало колотиться, не пуская ее оторваться от людей.