Старик привел его в свою конторку, посадил на скамеечку и спросил:

— Ты что ж это дразнишься, что меня обижаешь?

— Не буду больше, дяденька, обещаюсь! — сказал Петька.

— Ну то-то же, — задумчиво сказал старик.

— Отпусти, дяденька, не буду больше дразниться! — лицемерно-жалобно заныл Петька.

— Сиди, сиди! — сказал старик и начал рыться в каком-то сундучке. Он достал оттуда широкий вязаный пояс с кармашком и с тяжелой красивой блестящей медной пряжкой.

«Вот оно, начинается, — подумал Петька, — сейчас он меня этой пряжкой хлобыстнет».

— Ну-ка, примерь, — сказал ему старик. — Кольке ремешок в твои годы впору был, а ты в него фигурой.

Петька, опасаясь коварства, осторожно, будто змею, взял пояс, стал примерять. Пальцы у него дрожали.

— Широковато, — деловито сказал Сутяга и потянул сбоку за какую-то медную штучку.

Пояс сразу стал уже, как раз на Петьку.

— Ну, иди, — сказал старик и провел рукой по Петькиной голове, — иди себе с поясом вместе.

Петька ушел, ошеломленный.

В зимние месяцы, когда прекращалась навигация, старику совсем нечего было делать. Много времени проводил он в суде, но не каждый день в нашем городке бывали процессы: все меньше становилось споров и краж. Еще посещал он иногда аптеку, ходил он туда не за лекарством для себя: он никогда не болел, а за отравой для крыс. В пристанском складе их было много, и никак их было не вывести. Кот же так заелся, что и не смотрел на них.

Аптекарю Семену Афанасьевичу Кринкову тоже немного работы было в нашем городке: мало кто болел. Сутяга приходил в аптеку, здоровался, становился у прилавка.

— Ну, как жизнь идет у вас, Григорий Андреевич? — спрашивал Кринков. — Что нового в суде?

Сутяга обычно отвечал, что в суде ничего нового, а сам, как видите, жив и здоров.