- Поймаешь меня (следовал красочный рассказ о побеге).

- Что же дальше было?

- Сам вернулся. Из дома уже.

- Раскаялись?

- Стану я раскаиваться? Чем мне в деревне при папке и мамке плохо? Только обиделся я.

- На папку и мамку?

- На директора нашего. Через две недели, значит, после побега он присылает отцу бумагу с печатью, чтобы вернули в училище бушлат казенный. А я ему, выходит, без надобности. Бушлат ему нужнее человека. Крепко он меня обидел.

- Возможно, это был педагогический прием?

- Мне от такого приема не стало легче.

- Все же решили вернуть бушлат?

- Решил доказать ему, что я тоже человек и потому стою больше этого самого бушлата.

- Хорошо. С бушлатом разобрались. Теперь другой вопрос. Выходит, была все-таки возможность выбора, коль был побег, хоть и неудачный?

- Какой же это выбор, если на прежнюю позицию возвратился?

- Но укрепились в ней?

- Доказал себе, что я человек. И сам уверился.

- С директором был потом разговор на эту тему?

- Лет через пять с ним встретились, я уже бригадирствовал. Посмеялись о старом бушлате, я зла не держал.

Прием сюжетного закольцевания не всегда удавался: все-таки это была реальная жизнь, не подвластная вымыслу. Впрочем, закономерности реальной жизни оказываются не менее красноречивыми. Помните, с чего началось наше знакомство с героем? С трибунной критики высокого начальства, так ведь? А спустя некоторое время я попал в кабинет промежуточного начальника, по новому уже поводу, не суть важно по какому. Зашла речь о Затворницком. И промежуточный начальник, дело прошлое, со смехом пожаловался, как он погорел на этом самом Владимире. Ту рабочую критику высокий начальник учел и запомнил. И попало за нее как раз промежуточному начальнику, о котором и был разговор, за то, что он, промежуточный, плохо знает свои кадры, выпускает на трибуну неподготовленных ораторов и вообще ослабил руководство.