Вновь Цензор вошел в мою жизнь на постоянной основе, когда в Конституционном суде рассматривалось "дело КПСС", где он выступил обвинителем ее деяний в области печати и литературы.

...Звонит домой только что назначенный министром печати Федотов, просит занять должность начальника управления. Я сомневаюсь. Я пишу книги. И их издают. Правда, платят не очень, но ведь на должностях нынче деньги не платят вовсе, к тому же дома у меня есть полная свобода достижения в любое время холодильника и бара, чего не будет в присутствии. Так я Федотову и объяснил.

- Но вашим первым заместителем будет Владимир Алексеевич Солодин, сказал Федотов, и причины пререканий как-то сами собой отошли за задний план, и я тотчас же пообещал на работу выйти. Еще бы, мне, сыну биографа Гумилева, человека, у которого все предки советского периода были репрессированы "за это" самое, иметь в подчинении генерала из самого Пятого главка!

На службе служить было неправдоподобно комфортно и легко. Шестидесятидвухлетний, всегда в отутюженных брюках, красивый, сдержанный, умный, абсолютный Солодин удивительно вписывался в команду, самому старшему в которой - мне - было тридцать восемь. Солодина обожали все: мужчины за то, что у него легко было учиться профессионализму, правильному завязыванию галстука и умению вести беседу, а дамы за то, что им так редко теперь приходилось видеть нераспущенных людей. Каждому он находил доброе слово. Его шутки не ранили. А шутил он на четырех языках, в том числе на китайском.

Одно его качество казалось вообще непосюсторонним. Когда управление не справлялось с заданием, он всегда находил повод идти на доклад к министру сам. Когда управление выполняло задание, он отправлял меня.

- Ты молод, - говорил он, - тебя еще будут бить. А сейчас пусть бьют меня. И, заметь, за дело. Поручение министра мы ведь провалили...

О смерти он говорил часто. И с юмором. Многое предвидел. Ворчал, что не доживет до времени, когда Горбачева посадят в тюрьму.