Удет, сопровождаемый адъютантом, поднялся по трапу на борт своего "зибеля" и, не взглянув, как обычно, в пилотскую, проследовал в задний отсек самолета, отделанный под походный бар. Уже не считая нужным сдерживаться, но и не находя причин для выплеска злобы, он яростными глазами следил за осторожными движениями адъютанта, аккуратно откупоривающего бутылку бренди. В то же время Хейнкель резко повернулся на коротких ножках и, подталкиваемый сухим горячим ветром заработавших винтов, засеменил к стоящему поодаль Варзицу, а подойдя, бросил ему фразу, которую Варзиц расценил как невольно вырвавшееся извинение: - Эти люди не заметят и божественного перста истории... И хотя Хейнкель ни при каких обстоятельствах не мог бы извиняться перед своим собственным служащим, он действительно оправдывался перед своим главным испытателем за то, что он, его хозяин, кровно связанный с ЭТИМИ людьми, не сумел отстоять свое детище. - Все же сегодня великий день, господин доктор, - сказал Варзиц, обрадованный доверием хозяина. Он был взволнован той близостью, которая неизбежно связывала людей, единственно понимающих всю важность происшедшего. Эта близость значила для него больше, чем само участие в решающем испытании. Она заслонила собой и напряжение страшного пятидесятисекундного "прыжка" в небо, и фантастичность перспектив, открывшихся ему там, наверху. Но Хейнкель уже понял, что в раздражении сказал ненужную, очевидно, опасную фразу. Он не имел права так рисковать. Заметная дурашливость Варзица могла быть напускной. - Я уверен, Варзиц, ОН нас поймет, - проговорил Хейнкель В этот день Эрнст Хейнкель показывал старому другу генерал директору люфтваффе Удету свой феномен - реактивный истребитель Хе-176 Самолетик с короткими, будто срезанными, крыльями, на маленьких, как у детской коляски, шасси испытывал главный пилот Хейнкеля Варзиц.