А рассвет розовато-молочным заревом уже трогал купол собора, яснее проступали бумажки на тротуарах, - миллионы выборных бюллетеней, летучек, обрывков афиш, - остатки шумного дня. Ноги едва держали Семена Ивановича. Невский опустел. Лишь на дряхлой лошаденке, на подпрыгивающей пролетке тащился, свесив голову, пьяный актер с судорожно зажатыми в кулаке гвоздиками.

"И это - жизнь, - раздумывал Семен Иванович, - бумажки, митинги, толкотня, наглое простонародье в грязных шинелях... Сумасшедший дом. Надо уезжать. Ничего здесь не выйдет, кроме пошлости".

На следующий день Семен Иванович сказал дворнику, что по делам службы уезжает надолго, и с курьерским поездом действительно выехал в Москву. Он расположился в международном вагоне, один в бархатном купе, где был отдельный умывальник и даже ночной горшок в виде соусника. Поскрипывали ремни, горело электричество, сверкали медные уголочки. Семен Иванович испытывал острое наслаждение.

Семен Иванович гулял теперь по Тверской. Здесь было потише, чем в Петербурге, но - все та же, непонятная ему, отвлеченность и скука. Вместо вещественных развлечений - газеты, афиши, бюллетени, споры. Он часто заходил в кафе "Бом" на Тверской, где сиживали писатели, художники и уличные девчонки. Все кафе "Бом" стояло за продолжение войны с немцами. Удивительное дело, - видимо, у этих людей ни гроша не было за душой: с утра забирались на диваны и прели, курили, мололи языками! "Хорошо бы, думал Семен Иванович, сидя в сторонке перед вазой с пирожными, - нанять огромный кабинет в ресторане, пригласить эту компанию, напоить. Шум, хохот. Девочки разденутся. Тут и драка, и пляски, и разнообразные развлечения. Эх, скучно живете, господа!"