"Тут-то и ловить счастье, - раздумывал Семен Иванович и кусал ноготь, голыми руками, за бесценок - бери любое. Не плошать, не дремать".

Продутый насквозь весенним ветром, голодный, жилистый, двуличный толкался он по городу, испытывал расширенным сердцем восторг несказанных возможностей.

Сутулый господин в бархатном картузе был прижат к стене троими в солдатских шинелях. Они кричали:

- У меня вшей - тысячи под рубашкой, я понимаю - как воевать!

- Кровь мою пьете, гражданин, это вы должны почувствовать, если вы не бессовестный!

- Землица-то, землица - чья она? - кричал третий.

Господин таращил глаза. Длинный, извилистый рот его посинел. Семен Иванович, подойдя на этот крик, сказал твердо:

- Видите, граждане, он ни жида по-русски не понимает, а привязались.

Солдаты плюнули, ушли спорить в другое место. Господин в бархатном картузе (действительно на плохом русском языке) поблагодарил Семена Ивановича. Они пошли по Невскому, разговорились. Господин оказался антикваром, приезжим, город знал плохо. И тут-то Семен Иванович заговорил, прорвало его потоком:

- Пойдите на Сергиевскую, Гагаринскую, на Моховую, вот где найдете мебель, бронзу, кружева... Столовое серебро десятками пудов выносят на файф-о-клоках. А посмотрели бы вы на туалеты. Сказка! Бывало, стоишь с чашкой кофею около баронессы, княгини, - дух захватит. Клянусь богом видать, как у нее сердце просвечивает сквозь кожу. С ума сойти! Одни глаза видны, а кругом страусовые перья. Я не кавалергард - камер-юнкер, но роптать нечего - пользовался у аристократок успехом. Бывало, прямо со службы, не поевши, бежишь на чашку чая. Вот еще недавно одна прибегала ночью, оставила на память - и смех и грех - часть туалета из стариннейших кружевцев. Цены нет. А теперь - усадьбы у них пожгли, есть нечего. Если взяться умеючи, - вагонами можно вывозить обстановки.