Христинька рос не по дням, по часам, подрастал, по мере того, как его кормили лапшой и сменяли пеленки, но не умел никогда попросить того, что ему хотелось, а изъявлял всякое желание свое криком, который соразмерялся со степенью прихоти или настойчивостью желания; таким образом Христинька смолоду бессознательно еще посвящался во все таинства обаятельной мусикии; переливаясь день-деньской голосом своим из pianissimo {очень тихо (ит.).} и piano{тихо, слабо (ит.).} через crescendo{постепенно увеличивая силу звучания (ит.).} в forte{сильно, громко (ит.).} и оглушительное fortissimo{очень сильно (ит.).}, начиная напев свой иногда largo, larghetto, adagio, adagio con espressione {медленно, торжественно; замедленно (умеренно медленно); тихо, спокойно; спокойно, выразительно(ит.).}, он по мере того, как няня старалась отвлечь внимание его от приглянувшейся ему вещи, бил меру ногами и руками, переходил внезапно в allegro vivace, presto, prestissimo{сильно и одушевленно; скоро, быстро; очень быстро (ит.).} и оканчивал нередко свою импровизацию такой запутанной хроматической фугой, от которой у слушателей волос подымался дыбом, фугой, которую и сам знаменитый Себастиан Бах не сумел бы развязать и заключить иначе, как подав упрямому мальчишке вещь, за которую он потянулся. То же самое делала и старуха Акулина, и маменька, и папенька, наперерыв один перед другим. Исподволь это вошло в привычку ребенка, и крик заменял Христиньке всякое словесное изъяснение.